Просмотров: 18531

Утром позвонили из больницы. Я услышал всего одно слово: «Приезжайте!» и мир рухнул…

Правду говорят люди, отцы мечтают о сыновьях, а больше любят дочек. Тем более, Алинушка моя с каждым годом становилась все больше похожей на маму и внешне и по характеру. Ласковая, улыбчивая, добрая девочка. С Наташей у них была какая-то тонкая душевная связь – не могли они друг без друга. Да и я уже не предполагал, как смогу жить без этих трех любимых людей. Но, пришла беда, и я научился всему.

У Наташи обнаружилось редкое и тяжелое заболевание сердца. Были подняты все связи, открыты двери лучших клиник, созваны консилиумы из лучших кардиологов и хирургов. Но, увы… десятилетие сына мы встретили уже без нее.

Утром позвонили из больницы. Я услышал всего одно слово: «Приезжайте!» и мир рухнул. Мне казалось, что ничего не может быть страшнее. Но я ошибался. Пришла беда -отворяй ворота! Через полгода заболела дочь. Сначала она долго болела простудой, но вот последние дни ей стало совсем плохо, она впала в кому.
Отвезли в Филатовскую, где был поставлен диагноз «Диабетическая кома 3 степени». Помню, как бледный врач с испариной на лбу, медленно подошел ко мне, взял за руку: «Готовьтесь. Это конец!»

— Нет, не может быть, я не переживу этого!

— Только в Морозовской ее возможно спасти. Но она не транспортабельна. Если мы ее отключим от капельниц, она умрет в машине, даже в реанимобиле.

— Перевозите! Под мою родительскую ответственность. Умоляю вас!

Мне пришлось заполнить какие-то бумаги, подписать документы, что да, действительно, я беру всю ответственность за жизнь моей дочери на себя, и не буду иметь претензий к врачам при любом исходе.
Мы рискнули. Я мчал на своем «жигуленке» за ярко-желтой машиной детской реанимации, оглушенный воем сирены, проскакивая за ней на красный свет светофора и кое-где выезжая на «встречку». Довезли! Там нас уже ждала бригада врачей и все было готово, чтобы принять умирающего ребенка.

И потекли страшные дни и ночи ожидания. 7 суток я сидел на пороге реанимации и ждал. Каждый час врач выходил и говорил о состоянии дочери. Каждый час в течение 7 суток мое сердце останавливалось. 168 раз я готовился услышать то, что действительно станет самым страшным в моей жизни. И вот, наконец, врач вышел и сказал: «Мы переводим ее. В отделение. В палату интенсивной терапии».

Я сел на ступени крыльца, опустил голову на колени и заплакал. Кто сказал, что мужчины не плачут? Может тот, кто не видел любящих отцов? Не забыть мне, как вывезли каталку, а на ней под одеялом лежала моя дочь. Такое бледное, почти прозрачное личико, прикрытые голубоватые веки, тоненькая безжизненная ручка. И капельница в подключичной вене чуть ниже шейки…

Еще 7 суток в палате интенсивной терапии. Я уже не отходил от нее, выпаивал минеральной водой, выкармливал жидкой кашей и спал по 2-3 часа в сутки на… стуле. Эти 2 недели принесли мне новые слова: диабет, инсулин, осложнения, ребенок-инвалид. Но только когда девочку перевели в обычную палату, а я немного пришел в себя и отоспался, до меня стал доходить смысл этих слов.

Думаете, я стал искать виноватых и винить себя? Или искать причину случившемуся? Ага, правильно. Но как только эти вопросы закрадывались в мою душу, я их тут же выгонял. Какая разница – почему? Для меня стало главным то, что я не потерял самое дорогое – своего ребенка. И тогда я начал исследовать проблему, искать информацию, новые параллельные пути поддержания детского организма маленького диабетика.
Диабетик. Моя дочь – диабетик. Да! И инвалидность мы получили. Но! Она жива! И диабет – болезнь, с которой можно жить полноценной жизнью. Это же, в конце концов, не онкология.

Через 4 недели мы вернулись домой. Алёнка держалась молодцом. Каждый день 4 укола. 2 перед завтраком, 2 перед ужином. 40 минут кипятим страшные многоразовые шприцы. Раскладываем на стерильном полотенце флаконы инсулина, спирт, ватки, открываем стерилизатор. Набираю шприц с инсулином короткого действия, потом — продлённого.

— Давай спинку.

— Пап, давай в руку.

В руку мы кололи утром, а в бедро и ягодицы вчера, сейчас очередь под лопатку. Да и это единственное место, где еще нет безобразных выпуклостей липодистрофии. И я стараюсь почаще уколоть именно туда.
Беру тяжелый металлический шприц со стеклянным корпусом, всаживаю по лопатку темную иглу, с трудом протыкающую нежную кожицу. Слышу, нет, чувствую, как дочь до боли сжимает губы и зажмуривает глаза. У меня до боли сжимает в груди чувство вины, и чувство жалости переполняет душу. Но я не показываю этого – нельзя. У меня нормальный ребенок, диабет – это не страшно.

— Потерпи, моя хорошая, уже почти всё!

Чтобы не колоть 2 раза, я вынимаю шприц из иглы, и вставляю в нее другой – уже с продленным инсулином. Вот и все. Шприцы до утра убираются в стерилизатор и в шкаф. А мы через 40 минут садимся ужинать.
Я взвешиваю на весах тарелку с гречкой, кусочек отварной трески, кладу порезанные помидор и огурчик. Потом чай и половинка печенья. Ужин закончен. Я смотрю в глаза голодного ребенка. Как это страшно. Она просит добавку, я отказываю. Отворачиваюсь, чтобы скрыть стыд и жалость. Этого ей не надо видеть, она – нормальный ребенок, диабет – это не страшно.

 — На второй ужин я дам тебе банан, а сейчас мы отправимся гулять.

Иногда я покупал дочке мороженое. Как все дети, она обожала мороженое. Особенно эскимо на палочке за 20 копеек. Может быть, она любила бы и какое-то другое мороженое, но я считал, именно эскимо – молочное, а не сливочное – можно есть диабетику. Почти как все родители, мороженое детям я покупал в теплое время года. Для Алины еще и во время физических упражнений. Мы обожали с ней ходить на пляж. Вот там, накупавшись, мы ели это лакомство.

Как любила Алинка шоколад с этого несчастного эскимо. Но после такой комы, когда печень ребенка чуть не отказала, шоколад нам был строго противопоказан. И, купив эскимо, я снимал с него почти весь шоколад, оставляя лишь одну узенькую полоску сбоку. Я бы хотел рассказать, какими глазами смотрела на меня в этот момент дочка. Но не могу – не знаю. Съедая шоколадные полоски, я не смотрел ей в глаза. Не мог.

Каждое утро у нас начиналось одинаково: первым делом – в туалет. На горшок. С огромным трудом мы достали подержанный поляриметр. Это прибор для измерения уровня сахара в моче. Нам отдала его молодая пара, у которых совсем недавно родился малыш и «диабет беременных» остался позади. Каждый день я переливаю мочу в специальную колбочку, вставляю в прибор и смотрю в увеличитель – какой же у нас сегодня сахар. Как правило, около нуля. Это хорошо, норма. Если больше, то перед обедом снова проверяю. Иногда вечером. Но чаще всего по утрам.

Знаете, какая мечта была у моей 8-9-10-ти летней дочери? Хоть одно утро пописать в унитаз, как все люди. Бедная моя, золотая девочка. Потерпи, скоро что-нибудь придумают. Ведь диабет — это не страшно!

А пока будут придумывать, мы с тобой попробуем новое средство. Отвар овса. Я специально ездил в деревню, чтобы купить мешок отборного овса. Говорят, он снижает сахар. Приготовил отвар и попробовал. Это – жуть. Но дочке говорю – нормально, как лекарство. Она такая – надо, значит – надо! Морщится и пьет. 3 раза в день перед едой. Целый год.

Через год я узнал еще одно средство – отвар перепонок грецкого ореха. Это такие перепонки между частичками ореха и скорлупы. Купил несколько килограмм орехов. Неделю всей семьей вычищали. Сделали отвар. Пили 3 месяца, через неделю занимаясь зачисткой орехов.

Но тут появилась другая панацея – настойка заманихи. Это Алинка пила с удовольствием – чайная ложка на 50 гр воды с утра. Действие как у корня жень-шеня. Был в нашей жизни и жень-шень. Был и арфазитин. Были занятия у Джуны Давиташвили. Были занятия в спортивно-оздоровительной секции по воскресеньям: зарядка на улице, бег босиком, купание в пруду и это в любую погоду. Помню, прорубь пробивали несколько здоровых мужчин, и моя маленькая худенькая девочка плыла среди толстого льда и улыбалась.

Были и спортивные секции плавания и фигурного катания. И это при обучении в языковой школе. Меня все отговаривали отдавать ребенка-диабетика туда. Мол, нагрузка, не будет времени ни на физкультуру, ни на гуляние. Но мы еще до болезни были записаны в школу, да и Миша там учился. Я подумал – ничего, у меня нормальный ребенок, а диабет – это нестрашно.

Только пришлось мне уйти с любимого завода, где был я главным инженером. Вряд ли кто-то сможет заниматься с Алиной так, как я. Да и некого было просить. С утра до вечера я занимался детьми и домом. Вечером, когда приходила с работы моя мама, я уходил по квартирам страховым агентом госстраха. Мама занимала высокий пост, гораздо выше оплачиваемый, чем моя работа на заводе. Поэтому для нашей семьи было актуально, чтобы работала она.

Но со второго класса дочь уже сама научилась возвращаться через парк из школы, разогревать себе обед и делать уроки. Я подыскал себе новую работу. А с ней в мою жизнь вошла новая женщина. Через год я женился. Дети хорошо приняли нового члена семьи. До сих пор у них хорошие отношения, но мамой им, к сожалению, она так и не стала.

Алинка росла. Училась нормально. Были «тройки» и «четверки». Писала стихи. Мечтала о большой любви и о… детях. Врачи в один голос говорили мне – после такой комы, после таких нарушений работы печени и поджелудочной, беременность может стать смертоносной. Но как! Как я мог сказать это дочери? Этой маленькой копии своей мамы, для которой дети были смыслом жизни? И я говорил: «Все будет, ты верь! Ты у меня нормальный человек! Только давай, для начала, закончим школу, получим хоть какое-нибудь образование, тогда и о детях подумаем. А диабет – это не страшно!»